Понедельник, 26 Апреля 2010

«Врата адова не одолеют Ей». Материалы по истории Истинно-Православной Церкви и к житиям Ея новомучеников и исповедников (часть 4)

ВЯТСКИЙ СУШИЛЬНИК

Так называл его друг, архимандрит Серафим. На Украине этим словом - "сушило" - называли сараи, а ему пришлось провести, скрываясь по сараям, в нежилых нетопленых избах, хлевах, подвалах, "вертепах и пропастях земных" большую часть своей жизни, только не в теплой южной земле, откуда был он родом, а в суровой Вятской. Поэтому и называл его архимандрит Серафим - "Вятский сушильник."

"А для нас, - говорят его духовные чада, - он был великий старец". Его звали отец Никита - имя его начиналось на букву "Н", и это именно его имел ввиду отец Симеон в своем завещании: "Нина"- Никита; "сарафан" – паства.
Судьба этого человека уникальна. В жизни тех священников, о которых мы уже, хотя бы вкратце, рассказали, всегда, рано или поздно, наступал этот трагический момент - за ними приходили - и уводили их навсегда. Отец Никита каждый день ждал этого момента 40 лет – и он так и не наступил для него. Но и свободы он так и не дождался, и ему пришлось умереть и быть погребенным так же тайно, как он жил... Своим духовным чадам он говорил: "Если наша Церковь сможет выйти на свободу, если мне можно будет выйти, не скрываясь, из дому - не говорите мне сразу, без подготовки - я этого не перенесу..." Он боялся, что этой радости не выдержит его сердце. Эти 40 лет были воистину бескровным мученичеством, когда каждый день он полагал жизнь за паству свою - а его духовные чада каждый день готовились принять муки за него...

Сейчас модно называть "бескровными мучениками" митр. Сергия и следующих за ним патриархов с их единомышленниками. Но история жизни этого человека свидетельствует: мученичество - пусть и бескровное - есть нечто совсем иное. Всем известная бескровная мученица - Св. София не велела своим малолетним дочерям - Сев. Вере, Надежде, Любови - исполнить волю Адриана, а благословила их принять муки за Христа.

Откуда был родом Игнатьев Никита Илларионович - точно неизвестно. В те опасные времена не принято было выспрашивать даже близкого человека - довольствовались тем, что он расскажет сам. Все же как-то спросили отца Никиту: "Ваша Родина далеко?" "Далеко, где растет виноград - моя родина там», - отвечал батюшка. — Когда паломники шли к Иерусалиму, к Черному морю - у нас ночевали".

Гостеприимный дом его родителей всегда был открыт для странников. У о. Никиты был брат, Димитрий, на 8 лет старше его, и отец их объяснял свое гостеприимство так: "У меня два сына - может, и им придется поскитаться..." Так и сбылось, во всяком случае - в отношении младшего. Отец Никита говорил, что, как его родители давали приют паломникам, так и его самого потом скрывали добрые люди. Один старичок-странник долго жил у его родителей, так они его и похоронили...Через много-много лет, рискуя собою, будут тайно погребать отца Никиту хозяева дома, давшего ему последний приют.

Воспитывался отец Никита по-христиански; он говорил, что был близок к Церкви с малых лет, уклонялся от игр.: "Молодежь пойдет гулять, а я - в церковь..." С детства читал и пел на клиросе, изу¬чил все службы; читал мальчик и Апостол, для чего становился на лавочку-подставку.

Родителей отца Никиты звали Илларион и Евфросиния. Их замучили большевики - заморили голодом: заперли в одной из комнат их дома и не разрешали никому приносить им еду, говоря всем, что они больны. Но соседи знали, какая у них болезнь - говорили, что если б дать им есть, они бы поправились.

Отец Никита, видимо, был ровесником века, родившись где-то в самом его начале. Революция, таким образом, пришлась, должно быть, на его 16-17-летие. В этом возрасте, неизвестно только, уже после кончины своих родителей или еще при жизни их, он попался красным, имея на руках написанное против них воззвание старца, кажется, по имени Иона. Юношу, почти еще мальчика, повели на расстрел, но по дороге он лишился чувств и оказался в больнице, откуда ему помог бежать знакомый врач.

Где-то в пору его юности там же, на юге, про¬изошло его знакомство с архимандритом Серафимом и матушкой Екатериной Ильиничной Головановой - она была инокиня в монастыре, который окормлял архимандрит Серафим, причем воспитывалась в этом монастыре с детства; Судьба будущего отца Никиты оказалась в дальнейшем тесно связанною с судьбами этих двух людей, хотя, к сожалению, не имеется сведений, при каких обстоятельствах произошло их знакомство. Может быть, это случилось и позже, во время ссылки в Туркестан, куда его отправили за отказ служить в Красной армии. В Туркестане в это время находилось ссыльное духовенство, были и епископы. Произошло знакомство отца Никиты с ними, и, по некоторым сведениям, там он и принял рукоположение в священный сан. Говорили, что архимандрит Серафим был из монастыря откуда-то из-под Ташкента; быть может, отец Никита и познакомился с ним во время ссылки?

Ссыльные хотели уйти в горы, было уже и место приготовлено, когда всех разогнали, и отец Никита остался один. Когда срок его ссылки истекал, он не пошел на отметку, и самовольно отправился в Москву, где в это время был брат его Димитрий, служивший диаконом; там же находился и приехавший в Москву из-под Ташкента архимандрит Серафим.

Отец Никита рассказывал, что, во время его служения священником в Москве, ему не единожды доводилось держать Ризу Спасителя в руках, поднимая и показывая ковчег с ней народу. Риза Христа-Спасителя хранилась в Успенском Соборе; там ли служил отец Никита, или принимал Святыню на руки во время Крестного хода?

Прописан отец Никита в Москве не был. Жизнь его там становилась все невозможней; была за ним слежка, спасаясь от которой пришлось ему один раз выскакивать на ходу из трамвая. Особенно трудным положение его стало после Декларации митр. Сергия.

Именины у отца Никиты были 24 мая (по старому) на Никиту Столпника. В Москве была некая матушка, называемая темная, то есть слепая, - как-то при каком-то случае она начала ругать отца Никиту: «Раскольник, раскольник, что отошел от владыки Сергия?! Я сейчас пойду к Сергию; он к тебе приедет на легковой машине и увезет к себе - будешь у него служить!» Но отец Никита, не растерявшись, твердо объяснил, почему он никогда не будет служить у митр. Сергия, добавив при этом: «Он на легковой машине днем катается по Москве, а я ночью пешком боюсь идти...». «Как твое имя? Никита?» - спросила прозорливая матушка (она не знала его имени).
— Никита.
— Столпник?
— Столпник.
Тут матушка как стукнет отца Никиту ладонью по голове: «Так будь же столпом Православия!» Это она испытывала его, ругая раскольником...

К московскому периоду времени относится дружба отца Никиты с Епископом Максимом (Жижиленко), о котором известно, что он был рукоположен во Епископа по благословению Св. Патриарха Тихона специально для катакомбной Церкви. Они даже снимали вместе комнату, но, к большому сожалению, не сохранилось подробностей их тесного общения, кроме последнего трагического эпизода их совместной жизни. Возвращаясь откуда-то вечером, Владыка Максим и отец Никита заметили в окнах своего жилища свет. Насторожились: "Что-то неладно: в доме - свет горит, и в нашей комнате светло..."

Отец Никита пошел с черного ходу: хозяйка, увидав его, замахала ему, чтобы он уходил. Оказа¬лось, в комнате их был обыск: один милиционер рылся в вещах, другой дремал за столом. Отец Никита пытался увести Владыку Максима, но тот решительно отказался: "Мне придется пойти - там облачение, там митра!" Он не пожелал оставить в руках милиции свое архиерейское облачение, пошел в комнату и был там арестован...
Был ли это тот самый арест, который привел Епископа Максима на Соловки - неизвестно... Но со временем в Соловецком Концлагере судьба свела Владыку. Максима с Епископами Виктором Вятским и Епископом Нектарием Яранским. Происходило это, по свидетельству проф. И.М. Андреева, так:

"С 1928 по 1930 гг. включительно, Епископ Виктор находился в 4-м отделении СЛОН (Соловецкий Лагерь особого назначения), на самом острове Соловки и работал бухгалтером Канатной фабрики. Домик, в котором находилась бухгалтерия и в котором жил Владыка Виктор, находился вне кремля, в полуверсте от кремля, на опушке леса. Владыка имел пропуск для хождения по территории от своего домика до кремля, а потому мог свободно (якобы "по делам") приходить в кремль, где в роте санитарной части, в камере врачей, находились: владыка епископ Максим (Жижиленко), первый катакомбный епископ и доктор медицины, вместе с врачами лагеря доктором К.А. Косинским, доктором Петровым и мною. Все мы четверо были церковно-православными людьми, не признававшими митрополита Сергия после его "Декларации" и состоявшими в лоне так называемой "Катакомбной Церкви", за что и отбывали наказание. Владыка Виктор приходил к нам довольно часто вечерами и подолгу беседовали по душам. Для "отвода глаз" начальства роты, обычно мы инсценировали игру в домино, за чашкой чая. В свою очередь мы все четверо, имевшие пропуска для хождения по всему острову, часто приходили, тоже якобы "по делам" в домик на опушке леса, к владыке Виктору. В глубине леса, на расстоянии одной версты, была полянка, окруженная березами. Эту полянку мы называли "Кафедральным собором" нашей Соловецкой Катакомбной Церкви, в честь Пресв. Троицы. Куполом этого собора было небо, а стенами - березовый лес. Здесь изредка происходили наши тайные Богослужения. Чаще такие богослужения происходили в другом месте, тоже в лесу, в "церкви" св. Николая Чудотворца. На богослужения, кроме нас пятерых, приходили еще и другие лица: священники о. Матфей, о. Митрофан, о. Александр; епископы Нектарий (Трезвинский), Иларион (викарий Смоленский), и наш общий духовник, замечательный духовный общий наш руководитель и старец - протоиерей о. Николай Пискуновский. Изредка бывали и другие заключенные, верные наши друзья. Господь хранил наши "катакомбы" и за все время с 1928 по 1930 г. включительно мы не были замечены..."

Для нас очень ценным является здесь свидетельство о том, что Владыка Нектарий, сведения о соловецкой судьбе которого крайне скупы, посещал эти тайные богослужения. Проф. И.М. Андреев рассказывает далее:
"Беседы между владыками Максимом и Виктором, свидетелями которых часто бывали мы, врачи санитарной части, жившие в одной камере с владыкой Максимом, представляли исключительный интерес и давали глубокое духовное назидание. Оба владыки любили друг друга, неторопливо, никогда не раздражаясь и не споря, а как бы внимательно рассматривая с разных сторон одно сложное явление. Владыка Максим был пессимист и готовился к тяжелым испытаниям последних времен, не веря в возможность возрождения России. А владыка Виктор был оптимист и верил в возможность короткого, но светлого периода, как последнего подарка с неба для измученного русского народа."

Не так ли и теперь обе эти позиции равно имеют право на существование, и, если, по свидетельству очевидца, Святители любили рассматривать с разных сторон одно сложное явление, то, с одной стороны, несомненно оказался прав Владыка Максим, готовившийся к тяжким испытаниям... Живи он сейчас, вряд ли усмотрел бы он и более возможности к возрождению России... Но, с другой стороны, как трудно заставить себя, не верить в этот последний подарок с неба, как верил в него Владыка Виктор! Тем более, что Епископ Виктор доказал свою прозорливость, еще в 1911 году предсказав о Сергии Страгородском, тогда архиепископе: "Придет время, и он потрясет Церковь".

Можно представить себе, что, склонный к вдумчивым беседам, Владыка Максим вел подобные беседы и с отцом Никитой во времена их дружеского общежития в Москве, и беседы эти, несомненно, дали свой плод.
В то время, как крестные пути трех Святителей пересеклись в Соловецком Концлагере, младший друг Владыки Максима отец Никита уже проходил поприще своего пастырского служения как раз в Вятской епархии Владыки Виктора, благословленный на то его викарием Владыкой Нектарием.

Произошло это так. После ареста Владыки Максима охота за отцом Никитой продолжалась, и его дальнейшее пребывание в Москве окончательно стало невозможным. Архимандрит Серафим находился в это время в Йошкар-Оле; оттуда получил отец Никита от него письмо с приглашением приехать. По одним сведениям, в этом письме содержался совет заехать по дороге в Казань к Владыке Нектарию Трезвинскому; по другим сведениям, отец Никита сначала приехал к архимандриту Серафиму в Йошкар-Олу, а уж оттуда отец Серафим направил его в Казань к Епископу Нектарию: ты мол, поезжай к Владыке, он тебя определит здесь куда-нибудь...

Но эти подробности не столь существенны, а о встрече с Владыкой Нектарием, по воспоминаниям, сам отец Никита рассказывал так: "Я приехал в Казань, разыскал эту улицу, дом, номер... Пришел - он в столярке работает, невысокого роста, в штатской одежде, в пиджаке. "Как бы мне Владыку Нектария найти, увидать?" "Сейчас, - говорит, - увидите." Он быстро повернулся - юркий такой, молодой был, недавно ведь из Академии - пошел, надел подрясник, рясу надел, клобук; вышел: "Вот Владыка Нектарий вам." Отец Никита взял благословение и сознался, как ему неудобно перед Владыкой: "Принял Вас за послушника..." - "Ничего, зато я Вас - за митрополита..."

Отец Никита и в самом деле был очень представительной, красивой наружности, по словам его духовных чад, всем одарен был: "И красотой, и высотой; - и голос, - и волос..." Чтобы сказать о голосе: после беседы Владыка Нектарий увел отца Никиту из кельи попеть около двора. Когда отец Никита запел, соседи начали сбегаться слушать... Во время же самой беседы отец Никита рассказал, что не подписал Декларацию и подвергся после этого преследованиям в Москве, так что невозможно стало там оставаться, вот архимандрит Серафим посоветовал обратиться к нему, Владыке...
"Так поезжай в Вятскую губернию, - сказал Владыка, - поезжай в Санчурск, там проживешь, там уголок потише..." - и Епископ Нектарий написал бумагу примерно такого содержания: "Разрешаю служить протоиерею Никите Игнатьеву во всех православных храмах Яранской епархии..." (Тогда еще были православные храмы, подчинявшиеся Епископу Нектарию, управлявшему этими приходами из Казани.) - "Владыко, я ведь к отцу Серафиму в гости, я ведь только на две недели..." - попробовал возразить молодой священник. Владыка похлопал его по плечу: "А может, на двадцать лет..."

Его пророческие слова сбылись вдвойне - не двадцать, а сорок лет пробыл в этих краях протоиерей Никита...
Переночевав у Владыки, утром отец Никита поехал в Йошкар-Олу, где, как перст судьбы, и застигла его телеграмма: в селе Городище забрали священника... Пришлось послушаться Епископа и отправляться на пустовавшее место в Городище, тем более, что решить свою судьбу по-иному никак и не получалось: возвращаться-то отцу Никите было некуда. Ездили в те года гужом; нашли такую подводу, что только бы доехать, и как приехали в Городище, колесо, как будто только этого и ждало - отвалилось...

Зато и радость же была у жителей с приездом отца Никиты; был старец Мирон в этих местах, который предсказывал: Городищенская гора покроется бархатом... И, действительно, как бархатом покрывалась она народом: прихожане стекались со всех сторон - и пешие, и конные - чтобы полюбоваться службами отца Никиты. Во время службы, как говорят, никто из церкви не выходил, и по окончании ее люди не хотели расходиться, как будто ожидая чего-то... Характерно было это ожидание людей, видимо, изголодавшихся по слову истинного пастыря, не знающих, как поступить на этом очередном страшном переломе русской жизни. Отец Никита давал всем совет не вступать в колхоз.

Но со вторым священником, отцом Д., начались разногласия - видимо, из-за зависти последнего. Жена этого священника даже ездила к Владыке Нектарию с какими-то жалобами на отца Никиту. Вошла она в ке¬лью Епископа без платка: "Ну-ка, поди вон," - сказал Владыка. Она пождала-пождала и вошла снова, и опять без платка - и Святитель снова ее прогнал.

В это время в селе Табашино построили новую церковь, и местный юродивый приговаривал, ходя около нее: "Церковь-то новая, а батюшек нет. Есть только один батюшка далеко - отец Никита..." Тогда братья-строители приехали к Владыке Нектарию и просили, чтобы им прислали отца Ники¬ту. Епископ удовлетворил их просьбу. Но и на новом месте не обходилась без скорбей жизнь батюшки.
В этом храме уже был священник-обновленец, и отца Никиту некоторые возненавидели. Его даже пытались отравить - жена старосты испекла пирог с отравой. Староста же храма в Городище, напротив, требовал вернуть назад полюбившегося батюшку; говорят, на священника, выжившего отца Никиту, так рассерчал - даже дело дошло до того, что у того камилавка покатилась по церкви... Отца Никиту вернули в Городище; но скорби уж следовали за ним неотступно. То дали ему разнорядку: лично выработать 100 кубометров леса... Отец Серафим отсоветовал ему: не ходи, не твое это дело.

То начались - примерно с 29-го года - за ним слежки. Напали на него милиционеры: сначала двое, потом четверо навалились, принуждали остричь волосы, он не давался; стукнули головой об скамейку -он остался без памяти. Когда очнулся в участке - вокруг волоса, сам остриженный, в крови... Волосы не дали даже собрать... Но выпустили.
Отец Никита продолжал говорить: "В одной рубашке останься, а в колхоз не ходи."
Как-то приехал к нему на исповедь начальник ГПУ - тулуп подпоясанный - чтобы послушать, чему учит народ священник. Отец Никита и ему на исповеди про колхоз сказал то же самое, что и всем, но почувствовал недоброе в этом "исповеднике" и обратил внимание, что тот не подошел к Причастию.
Недели через две Отец Никита и матушка Голованова, бывшая в то время псаломщицей при нем, пошли к знакомым пить чай. Когда вернулись к пристанищу своему, батюшка не стал ложиться спать. Постель в его комнатке осталась неразобранной. Сам батюшка так рассказывал: "Я сел и сижу, малахай в руках и не раздетый. У меня сердце заболело - наверно, что-то будет". Раздался стук в окошко. "Идут меня забирать," - уверенно сказал отец Никита.

На стук матушка Голованова пошла встречать непрошенных гостей со свечкой... Дверь из избы от¬крывалась наружу, и отец Никита встал в сенях за распахнутой дверью. Ввалившись с улицы в сени, "го¬сти" внезапно оказались в непроглядной темноте. "Ой, свечку задуло! - воскликнула матушка. - Пошли в залу, там светло». Вошедшие устремились в освещенную часть жилища, а отец Никита в это время вышел из дому: он оказался вполне готовым к приходу "гостей" и даже одежда верхняя была на нем.

"Где батюшка?" - спросили "гости". "А вызвали его с требой в Серково." Осмотрели дом. Койка батюшки оказалась не разобрана - они поверили и поехали в сторону Серкова... Этим кончилась приходская жизнь отца Никиты.

Сходили за старостой, отслужили молебен в Церкви в последний раз, и отец Никита пошел странствовать. Подсказывало ли ему сердце, что уж больше на этой земле в храме служить и даже бывать не придется?
Где ночь, где две, где месяц, где неделю оставался отец Никита. А матушка Голованова на какое-то время поступила псаломщицей в Кикнурском районе; там была у нее келья. Она пела на клиросе сама и привлекала к церковному пению сирот, таким образом воспитывая их.

Трудно было до войны, а потом стало еще труднее. В военные годы был какой-то перерыв в Вятской жизни отца Никиты. Перед войной он опять уехал в Москву, где в это время собрались и отец архимандрит Серафим, и многие их знакомые. В Москве ведь тоже действовала катакомбная церковь, и духовенству, вероятно, было, что обсудить.

Но и оставаться в Москве долго было нельзя, и наступил день, когда архимандрит Серафим сказал отцу Никите: "Возвращайся в Вятку". "У меня ведь нет документов". "Вот наш документ, - отец Серафим показал рукой вверх. - Господь!"

Без проверок в военное время не обходилось в поездах; и на сей раз с обоих концов вагона шел с фонариками патруль. "Проверяющий наставил на меня фонарик, - рассказывал отец Никита, - а у меня никаких документов, только икона Божией Матери Владимирская спрятана на груди...".

Патрульный некоторое время молча смотрел на отца Никиту, освещая его фонариком, а отец Никита смотрел на него... С батюшкой были сопровождающие, замерли и они. В это время подошел второй: "Ну, что не проверяешь?" "Все проверено, пошли", - неожиданно про¬звучал ответ его товарища. Все купе, как рассказывают, прямо-таки обезумело от удивления, что их не проверили. Отец Никита особенно чтил Божию Матерь Владимирскую, и не один раз Она спасала его...

Но и без скорбей опять не обошлось. Вернувшись из Москвы, отец Никита обнаружил, что на месте его последнего перед отъездом в Москву пристанища был обыск, пропала драгоценная утварь и бекак приготовленным на свое погребение; перенапрягшееся от пережитых волнений сознание не выдержа¬ло и оставило батюшку; он упал и сильно стукнулся, на лице выскочила опухоль и осталась на долгое время; эту опухоль отец Никита потом вылечил, помазывая маслом из лампады.

А был ли вообще в скитальческой жизни отца Никиты дни, которые обходились без тревог, которые он мог провести безмятежно? Мы об этом не знаем; в памяти его духовных чад остались беспрестанно-тре¬вожные дни. И в то же время... Значит, было то, ради чего они соглашались выносить все эти немыслимые, даже невообразимые большинству современных людей тревоги?..

Разумеется, властям не давала покоя мысль, что отец Никита скрывается где-то в их краях.
Уже были арестованы все другие, известные властям, катакомбные священники, среди них еще не упомянутый нами отец Иоанн Разгулин, иначе - Лисинский - по названию деревни Русская Лиса, где он родился около 1906-7 года. Был рукоположен Владыкой Нектарием в Казани, но, по малоучености и неподготовленности отца Иоанна, без права совершать Литургию. Владыка Нектарий рукоположил его как бы вперед, на последние времена, на случай, если некому будет преподавать христианам Святые Дары. Отцу Иоанну еще только предстояло освоить премудрости священнического служения; но, на возвратном пути от Епископа, он, не имея на то Епископского благословения, в одном из сел на праздник, когда вышли священники на литию, вдруг тоже явился рядом с ними в священническом облачении, чем немало удивил окрестных жителей, среди которых по¬шел шепот: "Смотрите, Иванушка-то поп!" Видимо, слухи об этом мгновенно распространились, и спустя недо¬лгое время неосмотрительный отец Иоанн был арестован, что явилось последствием непослушания его сво¬ему Епископу. Отец Иоанн Лисинский отсидел около 10 лет и умер уже в конце 70-х годов, оставаясь тайным священником; но, по той причине, что он приступал к совершению Божественной Литургии, не имея на то Епископского благословения, не имел он, как видно, и большой паствы.

Как уже упоминалось, был арестован и замечательный пастырь, отец Иоанн Протасов, на многие десятилетия снискавший по себе благодарную память и успевший из тюрьмы перед смертью передать свою паству отцу Никите. И отец Никита остался на всю окружину один - начался его многолетний поединок с безбожною властью.

Пять регионов поднялись на ноги искать батюшку; всех выловили, а отца Никиту поймать не могли. Но чего стоило это каждодневное сознание, что за тобой идет охота, отцу Никите - об этом знал лишь Бог, сам батюшка и преданные его духовные чада. Но это духовное их единство было им дороже жизни. "Для нас он был незаменим, - вспоминали его чада и добавляли, — как всякий человек, он жить хотел..." Но это была уже не жизнь, а житие. Как всякие люди, хотели жить и они, но у них было то, что дороже жизни, и они были готовы от¬дать ее за своего пастыря, и в его лице - за самое дорогое сокровище, столь бережно ими хранимое - Церковь. Пока с ними был их пастырь, с ними была Церковь, и они были с Церковью и в Церкви: могли прийти в жизнь, прожить ее и уйти из нее, как то подобает христианину: крестившись в Православной вере, исповедуясь, причащаясь Святых и Великих Небесных Тайн, сподобляясь христианской кончины и погребения; с ними был Бог... С ними было то, что одно придает смысл жизни, и, стало быть, ее безмерно дороже, и многие из них действительно шли на смерть, в тюрьму, в ссылку, а остальные, по собственному их свидетельству - "собирались в очередь этого"... И, значит, то, чем они обладали, стоило всех жертв, ими приносимых, всех неудобств, лишений, треволнений и страхов; оно было поистине бесценно. Самые гонимые и, по человеческим представлениям о счастье, самые несчастные и обездоленные люди на земле - они были самые счастливые.
И это трепетно-бережное их отношение к Церкви, какой представляло собою противовес тому поруганию и насмеянию, которому предал Церковь митрополит Сергий, действительно обездолив неисчислимое множество своих соотечественников, как правило, даже и не подозревающих, чего они лишены... А сам он?.. Нет, в эти апостольские времена не на митрополите Сергии, не на его преемниках сбылись все расставляющие по своим подобающим местам слова: "Те, коих недостоин был мир, блуждали по горам и пустыням, в пещерах и ущелиях земли" (Евр. XI, 37-38).

И в подвалах, и в хлевах, и на сараях жил отец Никита, оправдывая свое прозвище "сенной", данное ему архимандритом Серафимом. О том, как проходила скитальческая жизнь батюшки, можем судить мы лишь по немногим дошедшим до нас эпизодам... Нашел себе временное пристанище отец Никита у одной вдовы в селе Крутом Лисинского сельсовета. В это время учинили обыск по всей деревне - искали дезертиров. Было слышно, как, остановившись у дома вдовы, сыщики неожиданно решили проявить несвойственное им милосердие: "Не пойдем к ней, не будем тревожить старую женщину..." Но эту старую женщину в случае, если б найден был у нее непокорный советской власти священник, эта власть не усомнилась бы "потревожить". Для тюрьмы все возрасты годились, и как раз старух, по свидетельству очевидцев, в тюрьмах и лагерях было предостаточно - видимо, для могучей советской власти старухи представляли особую угрозу... Это был лишь один день из многих тысяч дней, приносивших свою тревогу.

В другой раз и в другом месте также искали дезертиров - не найдя их, охотники на людей решили взамен поохотиться на дроздов-рябинников. Пошла стрельба, причины которой отец Никита не знал, а только слышал, как начали биться в их ворота и кричать: "Он тут!" Откуда было знать батюшке, что в их двор упал подстреленный рябинник, и желавшие убедиться в своей меткости охотники за человеками хотели подобрать птицу...

У батюшки произошел нервный срыв, и, когда в дом, где он после этого случая боялся оставаться, зашла соседка, жившая домов за десять с детьми, батюшка сам, как малое дитя, ухватился за нее: "Уведи меня к себе!" Она увела его в сарай, где в соломе сделали нору, в которой отец Никита пролежал три месяца, не разгибаясь, только ножичком прорезал щелку, чтобы видеть свет, и молился. Хозяйка не всегда могла принести еды; не принесет хлебца - так и оставался батюшка голодный. После этих трех месяцев еле встал на ноги, падал, еле расчесал волосы...

Трудно было подыскать хотя бы недолгое убежище для батюшки - одни боялись его брать к себе, у других по каким-то причинам оставаться было опасно. На хозяев ложилась особая ответственность, и во время тайных богослужений, происходивших, разумеется, по ночам, хозяева обычно не столько молились, сколько стерегли. И бывало так, что, по их словам, прощались с жизнью... Бывали ложные тревоги, напрасные страхи, но, увы, дело обстояло так далеко не всегда. Тайну приходилось соблюдать так строго, что если, к примеру, к батюшке приходило двое, то было заведено, чтоб раз¬говоров между собой об этом не было.

Обстановка была такая неспокойная, что прихожане отца Никиты решили отвести его в другой рай¬он, за 50 километров, где, им казалось, будет для батюшки безопаснее. Но это только теперь легко сказать - пройти 50 километров, а тогда очень трудно было сделать: даже простое такое и всем, казалось бы, доступное дело - пешая ходьба, - превращалось в сложную задачу, когда каждый мужчина был на счету и на виду; а тем более для такой приметной фигуры, какой являлся отец Никита. Вот и приходилось ему превращаться на время перехода в согбенного старца, как сам он рассказывал: "Наберу ношу лаптей - а борода у меня большая была - пригнусь - как будто старик с лаптями идет на базар..." Так и переходили с места на место, и батюшка потом рассказывал, как волновался он перед каждым таким переходом.

Так и в этот раз - набрали лаптей, навешали их и пошли провожать отца Никиту. Дороги были перекрыты милицией, шли по тропочке по ржаному полю. Оставшиеся дома послали малых детей посмотреть, благополучно ли батюшка с провожатыми выйдут из деревни. Возвращаются дети - а на тропочке во ржи уже караулят два милиционера: еще бы чуть повременить, и батюшка не смог бы пройти...

Но и в деревне Соболяк, куда наконец пришли, ожидало новое огорчение. Оказывается, хозяйка дома приглашала отца Никиту лишь для того, чтоб он отслужил ей какую-то требу, а вовсе не затем, чтоб поселить батюшку у себя. Батюшкины провожатые - его преданные духовные чада - так скорбели от предстоящей разлуки с ним, что не могли скрыть слез. Хозяйка, заметив это, сказала: "Что вы плачете? Примете обратно вашего батюшку!" Сама она боялась брать его на жительство. Тут уж впору было заплакать от обиды за батюшку, ноги которого были стерты в кровь после неблизкого и небезопасного пути - обратно идти он был уж не в силах - да и рискованно было возвращаться. Смягчилось сердце хозяйки, когда отец Никита предсказал ей возвращение мужа, от которого давно не было известий: "Запиши число, время и собирай посылку в заключение - муж будет жив." Действительно, через какое-то время пришло письмо от мужа, а вскоре приехал и он сам с раненой рукой.

Отец Никита, возвратившись в Санчурский район, жил в одной деревне по прозванию "Свиной починок". Когда хозяйка-старушка уходила, батюшка запирался изнутри на крючок, который, возвращаясь, старушка отпирала, поддев снаружи палкой через кошачий лаз. Как-то в ее отсутствие пришли к ней, стали стучать и дергать дверь: "Заперто изнутри, не открывает - видно, померла!" Отец Никита стоял за дверью и держал крючок... Увы, немного было тех, в чьем сердце сохранилось: "Не бо врагом Твоим тайну повем..." Гораздо больше было тех, кто тайну выдал бы так или иначе: донес бы или проговорился; при этом пострадала бы хозяйка.

Как говорит, вспоминая о том времени одна инокиня Катакомбной Церкви: "Разве может свободный человек пережить то, что гонимый..." И нам сейчас трудно понять, насколько реальна и страшна была эта угроза. Между тем, за отца Никиту пострадало 40 человек одновременно (по другим сведениям - сначала 30, потом еще десять). Батюшка переходил с места на место, его никак не могли найти, и стали хватать его духовных чад; одна женщина была арестована лишь за то, что как-то отнесла ему чекушку сметаны, чего, кажется, по простоте своей и не думала скрывать от преследователей. Арестованных прихожан мучили, били, истязали, требуя от них адреса, где скрывается батюшка.

Была арестована среди прочих и матушка Екатерина Голованова. Ее арестовывали два раза. Первый раз пришли к ней и стали допытываться, где отец Никита; двое милиционеров, переодетые в штатское, повели ее в дом, который был у них на примете - там жили пожилые муж с женой. Увидев матушку, они обрадовались, и хозяйка, думая, что с матушкою кто-то свои, повела обрадованную речь, которую остановить матушка не могла, потому что милиционеры следили, как бы она не подала какой знак. Хозяйка и выдала тайну передви¬жения отца Никиты: "Ой, матушка, ой, милая, как живете-то? А мы ведь отца Никиту провожали-то вот так: навешали ему торбу лаптей и он пошел..." Матушке наконец удалось незаметно мигнуть ей, хозяйка осеклась и остановилась. "Ну, что замолчала?" - спросили сыщики. "Да я ничего не помню..." "Счас выпорем - вспомнишь". Они сняли верхнюю одежду, под которой, как под овечьей шкурой, оказалось волчье нутро - милицейская форма, показали оружие. Но час был поздний, и притомившиеся стражи хотели спать. Один задремал за столом, другой - на пороге: видно, караулил дверь, чтоб матушка не сбежала. Матушка пождала-пождала, отворила окошко, да и была такова. Была она в бегах, как говорят, с полгода, потом все-таки ее опять арестовали. "Ну-ка, рассказывай, как сбежала." "Да как - они спят, а я подумала: чего просто так-то сидеть, отворила окошко да и ушла". "Правильно сделала, - был ей на это ответ. Поймал - не спи".

Но теперь уж стражи советского порядка не дремали. Судили разом всех сорок человек (по другим сведениям - сначала тридцать); причем матушка Голованова проходила у них по этому делу как главная. На следствии досталось ей: потом, много лет спустя матушка С. видела у нее на спине рубцы от тех допросов. Мучили так, что некоторые не выдерживали и открывали адреса, по которым мог быть отец Никита; но преследователи, кажется, уже так отчаялись поймать батюшку, что уже не верили, даже когда им говорили правду.
На суде одна женщина по простоте своей, заявила: "Если отпустите меня, так я в тот же день к отцу Никите опять пойду". Ей не поверили: "Мы его столько лет ищем, и найти не можем, а ты в один день найдешь, где он?"
Давали на суде прихожанам отца Никиты по многу лет; получила двенадцать лет и матушка Голованова, из них два года карцера...

«Суздальские Епархиальные Ведомости» № 4, 1998 г.