Понедельник, 26 Апреля 2010

«Врата адова не одолеют Ей». Материалы по истории Истинно-Православной Церкви и к житиям Ея новомучеников и исповедников (часть 6)

Вятский сушильник

продолжение

Насколько важна была советской власти поддержка сергианской церкви, и как четко отличало само государство свою обновленческо-сергианскую помощницу от Тихоновской Истинно-православной церкви, свидетельствует, в числе множества других, и такая, к примеру, история.

У матушки С. в молодости была подруга-единоличница. Как-то она пошла в соседнее село и не вернулась домой. Мать пошла ее искать; кто-то сказал ей, что девушку в поле посадила в тарантас милиция. Выпустили ее только через пять суток. Встретив матушку С., подруга сказала: "Не показывай виду, что со мною дружишь..." - "А что было-то?" - "Ой, что было!" Подруга рассказала, как три дня и три ночи не давали есть, пить и спать: каждую ночь - допрос. Задавали вопросы: почему не вступаешь в колхоз, почему не выходишь замуж, почему не ходишь в церковь? Очень характерна была эта забота советской власти о том, чтобы граждане посещали сергианскую церковь... А знаешь ли вот таких? - продолжали допрашивать ее. Она на все вопросы отвечала: "Нет... Не знаю..." - "Не выпустим тебя, - пригрозили ей, - пока не подпишешь, что будешь нам доказывать на тех и тех..." Молоденькая их жертва, которой шел девятнадцатый год, не выдержала и подписала такое обязательство, и теперь боялась разговаривать со своей подругой.

Следователь назначил ей и место для встреч в зарослях у реки, сказав, что будет обозначать это место, надевая на ветку бумажку или тряпку. Когда она пришла на такое свидание, говорила одно: "Ничего не знаю, с теми не знакома..." - "А ты знакомься и с теми и с теми, ходи, слушай, что говорят!" - был ей наказ.

Не выдержав такой жизни, девушка выправила паспорт и уехала к тетке, где поступила в швейную мастерскую. Через какое-то время мать, взяв справку на месяц, поехала повидать дочь. В первый же вечер явился с проверкой милиционер, обошелся милостиво: "Ну, гости месяц..." Как только месяц прошел, день в день - опять он. Не успевшая еще уехать испуганная женщина, знавшая, чем грозит ей эта встреча... спряталась под кровать, но и там углядел ее милиционер: "Ну, бабка, вылезай!" И повел - по колено вброд по снегу, приговаривая при этом: "Ой, мне тебя жалко, как ты идешь..." Жалость не помешала отправить сию государственную преступницу в тюрьму в Пермь. На допросах все спрашивали ее:
— "Какой ты веры?"
— "Я - православная христианка."
— "Ну, православная... Нет, а ты скажи: а какой ты веры придерживаешься?"
— "Так я верую в Господа Иисуса Христа..."
— "Нет, а какого ты вероисповедания?"
Бедная женщина никак не могла взять в толк, чего от нее хотят, и наконец, вымолвила: "Я истинно-православная христианка."
— "Вот так давно бы и сказала!"
Этого они и добивались - что она принадлежит к Тихоновскому течению. Дали ей 10 лет. Такие приговоры — принадлежность к Истинно-православной Церкви Тихоновской ориентации —давали еще долго. В 58-м году с таким приговором осудили инокиню Катакомбной Церкви, и, по свидетельству ее, таких, как она, была множество - мы еще к этому вернемся.

Пока же расскажем о другом случае. В то же время, когда осудили на 10 лет мать девушки, взяли и знакомую ее. Следователь стал спрашивать: "Ну, говори: к тайным батюшкам ходила?" "А вот к тебе же и ходила и у тебя же причащалась," - вдруг сказала женщина.

Следователь засмеялся. Сколько-то времени назад он пришел в одно село, выдавая себя за тайного священника и притом за сына Царя, за Алексея Николаевича, будто бы спасшегося и принявшего священный сан. Когда некоторые доверчивые гостьи решили говеть, хозяйка сказала: вы здесь спите, а батюшка вон в той комнате, ему не мешайте, он всю ночь будет молиться... Женщины не выдержали, через какое-то время заглянули в щель приоткрывшейся двери - им уж очень хотелось посмотреть, как молится святой человек - батюшка, приобщиться к его молитвенному духу... Но "батюшка" нисколько не думал молиться, а молодецки спал, раскинувшись во всю ширь на кровати. "Давай не будем причащаться у него, здесь что-то неладно..." - порешили женщины.

Цель же "батюшки" была вызнать тех, кто стремится к тайной церкви. Для этого, как можем видеть, не чурались никакими средствами.

В доме, где жил Отец Никита, у хозяйки сын вернулся из армии; гуляли парни и девушки; мать вдруг увидела, что сына двое незнакомцев повели в поле, в рожь. Она встревожилась - екнуло сердце: зачем повели куда-то сына? Невдалеке приметила и легковую машину. Оказывается, приезжали начальники и уговаривали: "Ты отслужил - теперь ты советский человек. Сейчас выпустили 58-ю, следи за матерью, она человек пожилой - не придет ли кто к ней с котомкой..."

Юноша рассказал все батюшке. Тот посоветовал: придут в следующий раз, спроси, а что, мол, мне за это дадите? Когда хозяйский сын так спросил, был ему ответ: "Вынесем благодарность." Юноша не выдержал: "Нет, я жребий Июдин не приму!" - от него отстали... Но, опять же, оставаться в доме, который оказался на примете у милиции, уже было отцу Никите нельзя.

И снова - где на сарае живет отец Никита, где в чулане, или отгородят ему маленькую комнатушку...
Как-то на Пасху отец Никита служил в узком чуланчике, где половина была отгорожена. На Пас¬хальной службе надо переоблачаться, отец Никита один не успевал без помощников. Вспомнилась ему служба в большом московском храме, где только хор один был из 70-ти певчих, - предстали разом пред его мысленным взором все обстоятельства многолетней его многоскорбной жизни, - упал Батюшка на престол и заплакал - по воспоминаниям очевидца - как дитя... Не сразу успокоился Батюшка и потом рассказал, что ему явился в тот момент Спаситель и укреплял его -об этом он не велел никому говорить до своей смерти...
А впереди были все новые и новые испытания.

Загорается ночью у соседа дом. Прибежали встревоженные духовные чада, видят: народу - как на базаре. Спрашивают у хозяина: "Где батюшка?" - "Не знаю..." Батюшка оказался в сарае, растерянный - как выйти, когда кругом народ? А соседний сарай уже горит, искры летят; до леса 200-300 метров. Батюшка дал своему преданному прихожанину нести святыню -церковную утварь; отважились, наконец, выйти. Некоторые думали - старика-отца повели, другие - что отца Иоанна Лисинского.

Была зима; чемоданчик закопали в лесу в снегу, хотели дальше идти на лыжах, но батюшка не смог. Семья прихожанина поехала с пожара домой, стали в лесу кликать их: думали уж, что их забрали. Отец Никита говорит: "Иди в соседнюю деревню, скажи, что на пожаре не был, был у тетки..." - "Как же, на пожаре не был, а вся спина сгорела..."

Потом много разговоров, толков, слухов было про этот пожар. И что не спросят - все сердце задевает. Бабы в кучку собираются и так прямо и спрашивают: "Скажи, кто у тебя был?"

Батюшка уехал за 50 километров. Оставшиеся на прежнем месте духовные чада его даже боялись спрашивать, где он и что... Боялись произнести вслух его имя.

Да, выходила на волю пятьдесят восьмая, где-то там, по большим городам, происходили так называемые "оттепели", возрастало новое поколение советских людей - гораздо более беспеч¬ное, чем предыдущее, и тем, кто остался в живых от старших поколений,- казалось, посвободнее стало жить... И только для отца Никиты и верных чад его не наступало никакого облегчения. Перевоспитанный советский народ забыл веру отцов своих, славословил вождей, веселился по советским праздникам, ходил на демонстрации, пил вино, рассказывал про вождей анекдоты, слушал и пел пошлые песни, смотрел телевизор... и думал, что счастлив. Появление телевизора неграмотная бабушка одного прихожанина предсказывала еще за много лет до того: "Придет антихрист, - говорила она, - будет по всему миру голос его слышен и сам он виден." Про возможности телевидения еще тогда никто знать не мог. Теперь же телевизор постепенно становился необходимой принадлежностью социалистического и вообще земного рая, и в чаду этого "рая" проходили человеческие жизни и уходили - куда?... И оторопь берет, когда подумаешь, что в это же самое время и в этой же самой стране незримо для всех совершались события совсем иные...

Когда все-таки повидались с батюшкой, оказалось, что устроился он вроде бы неплохо, но последствия вышли неприятные. Народ стал сильно много ходить, раз пришло сразу девять человек - такие сходки не могли остаться незамеченными. Тревога за батюшку возрастала в сердцах верных его чад; забеспокоилась и матушка Голованова, уже несколько лет жившая на воле. Она писала батюшке, что ему пора поменять квартиру, и сам он собирался это сделать; но против батюшкиного переезда очень сильно восстали хозяева и чуть ли не силой удерживали его; возможно, им было лестно, что у них живет такой замечательный человек, и дом их пользуется вниманием; к тому же для батюшки приходило много посылок.

И вот миг, которого батюшка в течение своего многолетнего Гефсиманского борения в предчувствии Голгофы ожидал - настал и для него.

На Благовещение была служба, а на следующий день (к счастью, не в сам праздник, когда собирался народ) пришли председатель, бухгалтер и «партком» и заметили в нежилой части дома, где скрывался отец Никита, лампу, и мужскую руку, задергивающую занавеску. В жилой половине застали незнакомую им женщину - прихожанку отца Никиты, которая назвалась портнихой. Не тратя времени на выяснение ее личности, стали выламывать дверь - она была заклеена из дома, а вход был со двора.

Отец Никита спрятался в подполье - такое неглубокое, что в нем можно было только лежать.. Один из пришедших - бухгалтер - заглянул в подполье и увидел... лежащего седовласого старца. И опять, как когда-то в поезде, на груди отца Никиты была икона Владимирской Матери Божией...

Подобный миг наступал рано или поздно в жизни почти каждого гонимого тайного священника - его обнаруживали. Но конец был иной, как и все было необычно в жизни отца Никиты.
Счетовод захлопнул люк и сказал: "Нет никого!"

Какими побуждениями руководствовался этот человек, не выдав отца Никиту, сказать трудно. Потом, уже много времени спустя, его даже спрашивали об этом, и он объяснял так: "А не хотел, чтобы вы на мою могилу..." - и тут он добавил сильное выражение.

Но в тот момент, возможно, соображения были и прозаичнее. Визитеры забрали 2 или три чемодана с рясами, отрезами хорошей материи, Евангелие в золотой оправе, напрестольный крест с драгоценными украшениями, наперсные кресты. В милицию хотя и сообщили, но хода делу не спешили давать, возможно,- делили между собою награбленное, поскольку в сельсовете из этого награбленного была выставлена, как в музее, только часть - и не самая ценная. Был представлен на всеобщее обозрение присланный кем-то заграничный бальзам, но не было, к примеру, драгоценного напрестольного креста...

А отца Никиту хозяева, до этого так упорно не отпускавшие его и задержавшие не до хорошего, теперь, конечно, немедленно попросили уйти. Батюшка к этому времени уже был в преклонных летах и болен, передвигался с трудом, и идти ему было некуда - все боялись его пускать. Несколько дней он провел в нежилом доме, затем у одной старушки, пока не разыскал его тот самый прихожанин, который уводил от пожара. Им предстояло пройти много километров, но батюшка, вконец обессиленный, смог пройти только три дома по селу - и дальше идти не смог. Упросив старушку еще ненадолго приютить Отца Никиту, прихожанин отправился за подмогой. На этот раз их пришло шестеро - четверо мужчин и две женщины. Они были готовы нести батюшку на руках и сделали носилки. Батюшка, выйдя к ним и увидя сложенные носилки, спросил: "А это что у вас за палки?" Они объяснили, что понесут его на руках, но батюшка наотрез отказался. Пошли пешком; один как разведчик шел впереди, остальные по очереди с двух сторон поддерживали батюшку. Было это после Благовещения, в самую что ни на есть весеннюю распутицу, половодье, мокреть и грязь. Добавим еще - в темень, - потому что по свету идти боялись, шли ночью.

Ноги у батюшки совсем не ходили, и за первый переход удалось пройти лишь километра два до нежилой деревни. В дома, хоть и брошенные, зайти не решились, и переждали светлое время -передневали - в бане, принеся туда сена.

Пока батюшка отдыхал, из бревен другой старой бани попытались соорудить плот, но батюшка, как раньше носилки, отверг и это средство передвижения - действительно, по мелкой воде разлившейся реки сплавляться было бы невозможно. Оставалось идти...

Все таяло, везде грязь и вода. Что-то с шумом пронеслось сквозь кусты и плюхнулось в воду. Присмотрелись - кошка. Как она могла здесь оказаться, зачем кинулась в воду? Потом матушка Голованова, узнав об этом случае, скажет, что то была не кошка - бес...

Пройдя 8-9 километров до следующей деревни, остановились в нежилом доме - чтобы проникнуть в него, пришлось ломать забор и разбирать крышу. Нашли углей, разожгли , чтобы, не привлекая внимания дымом, хоть немножко согреться. Было так холодно, что, надев на промокшие ноги варежки, один из провожатых маршировал, "как физкультурник", на месте полдня.

Когда добрались, наконец, до первого большого селения, откуда надеялись дальше вывезти батюшку на машине, оказалось, что там полно областной милиции - видимо, спохватились и стали искать батюшку. На счастье, ветер оборвал провода, и под покровом темноты, в которую погрузилось селение, смогли провести батюшку по улицам. А куда вести - тоже был большой вопрос. И, в очередной раз, отца Никиту приютил сарай - иного пристанища ему не нашлось в те дни на этой земле ("и места ни едину же бе обиталищу"). Да и то, знала об этом только хозяйка дома, остальная семья, во главе которой стоял к тому же один из местных начальников, ни о чем не подозревала. В сарае в сене сделали опять же для отца Никиты нору, в которой в это сырое холодное время измученному больному батюшке пришлось провести неделю (представьте себя на его месте!), дожидаясь, пока чада его смогут найти машину, что было очень непростой задачей по тем временам (середина шестидесятых). Ведь первого попавшегося шофера попросить было нельзя - нужно было найти надежного человека, который бы не выдал.
Наконец, отца Никиту смогли отвезти туда, где он провел последние несколько лет своей жизни... Окруженный заботой и любовью, кажется, хотя бы остаток своей жизни он мог бы отдохнуть... Но усиливалась батюшкина болезнь, и даже такое счастье - поболеть и умереть спокойно - не было суждено отцу Никите. Он старался скрывать от окружающих свою усиливающуюся немощь и страдания, понимая, что смерть его и связанные с ней хлопоты по его погребению тяжким бременем лягут на приютивших его людей. Как и где они станут хоронить его - которого, по мнению советской власти, не должно было существовать на свете?

Вообще тихая жизнь не суждена была отцу Никите. Были у него и другого рода скорби и искушения. Были радости, о которых не ведал мир. Жизнь батюшки, донельзя стесненного нечеловеческими условиями, десятилетиями скрывающегося, вынужденного быть, что называется, тише воды и ниже травы, неизвестного миру и как бы для него не существующего вовсе, -жизнь его воистину узкими и тесными вратами вливалась в Жизнь Вечную - и была подобна горной реке, кипящей в теснине. Только мир не знал об этом. Незримо для мира совершались здесь важнейши события: что может быть важнее жизни Церкви Христовой? А эта жизнь продолжалась...

Как уже упоминалось, Катакомбная Церковь в Вятской епархии возникла по благословению Епископов Виктора и Нектария. За богослужениями многолетие пели так: "Господина нашего Высокопреосвященнейшего страждущего Митрополита Петра Крутицкаго, и Господина нашего преосвященнейшего епископа Виктора Вятского и Глазовского, и Господина нашего Преосвященнейшего епископа Нектария Яранского со всею богохранимою паствою..."
Страждущими были и Владыка Виктор Вятский, и Владыка Нектарий Яранский - их имена возносились за богослужениями, когда они находились в узах, и так продолжалось много лет - ведь никто не знал, когда именно они окончили свой земной путь.

Как бы то ни было, получился немалый промежуток времени, когда отец Никита фактически оставался без епископского управления, и это, конечно, не могло не беспокоить его. Но не была оставлена Вятская епархия промыслительным управлением Божиим.

Когда матушка Голованова попала в лагерь, она познакомилась там с одною женщиной, Дарьей Павловной, и через нее узнала об Архиепископе Катакомбной Церкви Антонии (Михайловском). Дарья Павловна отбывала 8-летний срок, а арестована была одновременно с Владыкой Антонием, с которым вместе молилась в одном доме. Они и срок заключения отбывали неподалеку друг от друга, так что даже смогли каким-то образом наладить переписку, пользуясь ямкою под бревном, куда клали записки; и Владыка в записках своих еще успокаивал и укреплял узниц. Как матушка Екатерина Голованова неизбежно выделялась среди других заключенных, так же и Дарья Павловна обратила на себя внимание матушки. Почувствовав духовное родство, они подружились, и, надо думать, матушка Екатерина имела возможность узнать немало об Архиепископе Антонии, замечательном подвижнике, о котором речь еще впереди.

Вернувшись из лагерей, матушка Голованова, конечно, рассказала отцу Никите о замечательном Святителе. Сведения эти подтвердил и катакомбный батюшка отец Афанасий, вернувшийся из ссылки. Он отсидел три срока: 8 лет, 5 лет и 3 года. Его рукоположил Епископ Нектарий во диакона еще до Декларации; как не подписал Декларацию - его сразу забрали и отсидел он около пятнадцати лет.

Выйдя на свободу, поехал в Армавир к Владыке Антонию, у которого принял священнический сан. Имел впоследствии большую паству. Поскольку власти знали о нем, он не имел такой нужды скрываться, как отец Никита, и Батюшка иногда прибегал к помощи отца Афанасия. Скажем, как-то раз надо было присоединить к Церкви и приобщить больную девушку. Ни ее нельзя было везти к отцу Никите, ни Батюшка, сам больной, не мог ехать к ней, и поэтому велел пригласить отца Афанасия.

Отец Афанасий имел возможность ездить далеко вокруг, например, в Козьмодемьянск. Кто не мог попасть к отцу Никите, обращался к нему.

Сергиане утверждают ныне, что Катакомбная Церковь прекратила свое существование в послевоенные годы, связывая это с переходом Епископа Афанасия Сахарова в Московскую Патриархию, причем почему-то называют его предстоятелем Катакомбной Церкви. О предстоятельстве епископа Афанасия в Катакомбной церкви ровным счетом ничего не известно, это досужий домысел сергиан, сочиненный именно на основании его перехода в Патриархию -раз перешел, значит, и глава. Какое, однако, бессовестное вранье, рассчитанное на наивных или равнодушных к Истине людей.

Напротив, в пятидесятые и последующие годы Истинная Российская Православная Церковь, ушедшая в катакомбы, не только не исчезла, как это утверждает Московская Патриархия, но укреплялась, и деятельность ее оживилась.

Вокруг Архиепископа Антония собралось немало деятельных тайных священников; был принят под омофор Владыки Антония около 1955 года и отец Никита, хотя, к сожалению, не известны подробности того, как это произошло. Но можно представить себе, как велика была радость батюшки и его паствы по поводу этого первостепенной важности события. Истинно-Православных христиан всегда отличало и отличает глубоко-сознательное и ревностное отношение к каноническим вопросам (в отличие от паствы Московской Патриархии, в большинстве своем равнодушной к подобным вопросам или вовсе не имеющей о них представления).
Теперь на богослужениях поминали уже Митрополита Филарета, первоиерарха Зарубежной Церкви, и Архиепископа Антония.

В числе других батюшек, бывших под омофором этого Святителя, - отец Гурий. На лицо, как вспоминают, был красивый, с темными волосами; отсидел 10 лет, имел семью и жил после лагерей в Козьмодемьянске. Рукополагал его Владыка Антоний. Отец Гурий тоже жил после ссылки открыто, был очень твердый в вере, но проявлял снисходительность к павшим; принял однажды бывшего секретаря сельсовета с женою: "Они уже престарели, как их не причастить?"

Как-то, приехав в один городок, видя, что полная изба собралась народу, начал всенощную с проповеди: "Вы не знаете меня, к какой я Церкви принадлежу, я хочу разъяснить."Разъясняя, приводил примеры из Ветхого и Нового Заветов.

По свидетельству знавших его, был в конце жизни своей (в середине 80-х годов) умерщвлен в больнице, где ему сделали процедуру, от которой он умер. Матушка Голованова, по воспоминаниям, ценила и любила его.

«Суздальские Епархиальные ведомости», № 5, 1998 г.